Новости

Люберчане в Чернобыле


Как-то так сложилось, что слово «юбилей», как правило, ассоциируется с праздничной датой. Но сегодня наша публикация посвящена совсем другому – ровно 30 лет назад, 26 апреля 1986 года, произошла главная техногенная катастрофа ХХ века – авария на Чернобыльской АЭС. Она повлекла за собой тысячи смертей и болезней, отравленные воду и почву, заражённые леса, мутации растений и животных. А на карте Украины вблизи Чернобыльской АЭС появилась тридцатикилометровая зона отчуждения, проезд по её территории до сих пор возможен только при наличии специального разрешающего документа.


Среди тех, кто, не побоимся громких слов, рискуя своей жизнью, спасал мир от радиации, были и наши земляки, люберчане. Четверо из них согласились поделиться своими воспоминаниями о тех событиях.


Слово Светлане Ивановне Ващенко, врачу клинической больницы № 6 третьего Главного управления Министерства здравоохранения СССР.


– 3-е Главное управление Минздрава СССР было создано в 1954 году на волне интенсивного строительства предприятий атомной промышленности в 1950-1960-е годы для медицинского обеспечения сотрудников атомной отрасли и членов их семей. Это была целая система медсанотделов по всей стране, где возникали новые города и посёлки, связанные с атомной промышленностью.


Головным медучреждением была московская клиническая больница № 6, где среди отделений, обычных для многопрофильных больниц, был создан клинический отдел института биофизики, который занимался профессиональными заболеваниями и гематологией. В разное время этим отделом руководили учёные: профессор Вадим Семёнович Смоленский профессор (позже академик) Андрей Иванович Воробьёв.


Через несколько часов после аварии на ЧАЭС в больницу позвонили руководители 3-го Управления с приказом немедленно организовать выписку больных из стационара домой или в другие лечебные учреждения, и подготовиться к приёму пострадавших в радиационной аварии. Необходимо обеспечить их дезактивацию и лечение. Утром 27 апреля в нашу больницу, а я пришла сюда работать сразу после ординатуры, поступило 200 пострадавших на ЧАЭС. Интересно, как рассказал завхоз, в тот же день начался массовый исход крыс из больничного подвала и хозяйственного двора.


Поступившие были молодыми, загорелыми, поначалу бодрыми и говорливыми парнями. Как потом оказалось, дозиметры сотрудников ЧАЭС были рассчитаны на малые дозы и в послеаварийных условиях оказались неэффективными. Среди пострадавших были и студенты, проходившие практику на атомной электростанции, но у них в ту ночь вообще не было дозиметров. А ведь врачам было важно ориентироваться в дозах, так как от этого зависело лечение. Например, при дозе до 200 рад. в ближайшие дни с пострадавшими ничего не должно случиться, при дозе 200-600 и выше следует быть готовыми к тяжёлым осложнениям, увеличить запас медикаментов, компонентов крови и т.д.


Из института им. Курчатова прикомандировали отряд дозиметристов, но… нам дали понять, что данные о дозах засекречены, и нам о них сообщать не будут. Прибывшие дозиметристы подчинялись напрямую 1-му отделу.


Между тем, к концу второго дня состояние некоторых пострадавших стало ухудшаться: повторная рвота, головная боль, изменения кожного покрова. Позже появились некротические язвы на коже и на слизистых носоротоглотки, кровоизлияния, связанные с падением уровня тромбоцитов. Подтвердились худшие опасения: у пациентов тяжёлая радиационная травма – лучевая болезнь от II-ой до IV-ой степени. Тяжело было видеть, как ещё вчера крепкие, активные ребята становились вялыми и безучастными.


Нам пришлось опираться на «биологическую» дозиметрию: чем больше выражена первичная реакция на облучение (рвота вскоре после аварии, её частота, головная боль, гиперемия кожи), тем выше поглощённая доза – 400-600 рад. и выше. Ежедневно брали анализы крови и тромбоцитов – здесь тоже можно было выявить определённую закономерность.


Большим подспорьем в прогностической оценке тяжести поражения стал хромосомный анализ клеток крови, разработанный Е.К. Пяткиным. Количество хромосомных поломок вследствие разрыва частей хромосом тем больше, чем выше доза. Даже спустя двадцать лет в лимфоцитах крови облучённых остаются хромосомные поломки, по которым можно судить о дозе, поглощённой телом больного.


Почти не уходили из больницы гематологи, которые обычно лечили лейкозы, они видели много общего между лейкозами и лучевой болезнью. Именно из своей практики они применяли подходы к лечению больных с ЧАЭС.


Эти специалисты с помощью биологической дозиметрии разобрались в дозовых нагрузках и на этой основе планировали помощь больным. Например, при III-й и IV-ой стадиях лучевой болезни (наиболее тяжёлых) от 8-го до 20-го дня ожидался агранулоцитоз – исчезновение из крови клеток противоинфекционной защиты. Больной становился беззащитным перед любой инфекцией, в том числе, перед бактериями, обычно обитающими на коже, в кишечнике. Больного с 8-го дня помещали в асептическую палату с круглосуточным УФ-облучением, стерилизовали кишечник, переводя на внутривенное питание, назначали антибиотики. Правило «доза-эффект» работало практически однозначно.


Бесценную помощь, как консультативную, так и организационную оказывал член правительственной комиссии по Чернобылю – академик А.И. Воробьёв. Он сумел «поставить на уши» все станции переливания крови Москвы, что сделало возможным в любое время суток получать плазму.


При острой лучевой болезни прогноз зависит от того, останется ли сохранным костный мозг, продуцирующий клетки мозга. На период остановки кроветворения есть возможность либо заменить клетки крови больного донорскими, либо стимулировать кроветворение поражённого лучевой болезнью костного мозга. В США в это время появился препарат КСФ – колониестимулирующий фактор, который прошёл только лабораторные испытания на мышах. С помощью прилетевшего из Штатов специалиста по трансплантации костного мозга Роберта Гейла удалось получить КСФ, который предложил испытать на себе А.И. Воробьёв. Гейл поддержал его, и им обоим ввели КСФ, чтобы оценить безопасность препарата для людей. После этого применение колониестимулирующего фактора стало возможным для наших больных в период агранулоцитоза – критического падения гранулоцитов в крови. Сегодня этот препарат эффективно используется при заболеваниях крови и химиотерапии опухолей.


В лечении чернобыльцев также участвовал японский иммунолог Тарасаки с оригинальной методикой пересадки эмбриональной печени. Но, по-моему, для наших пациентов пересадка донорской эмбриональной печени не была такой эффективной, как пересадка костного мозга, донор для которого подбирался по современным критериям гистосовместимости.


Также прилетел из США известный магнат и меценат Арманд Хаммер, который оплатил поставку дорогого КСФ. Кроме того, Хаммер привёз объёмистый груз с альбомами репродукций картин импрессионистов для подарков чернобыльцам и сотрудникам больницы. Альбом издавался на средства Хаммера к саммиту руководителей США Рональда Рейгана и СССР Михаила Горбачёва в Женеве в 1985 году. Альбом открывался фотографией, на которой Рейган и Горбачёв беседуют стоя, а на переднем плане Эдуард Шеварднадзе и госсекретарь США подписывают договор между нашими странами о культурном обмене.


С максимальной отдачей работали и врачи, ощущая огромную ответственность, они применяли всё новое для лечения, что могло дать хоть какой-то шанс на выздоровление. Так многим пациентам проводили плазмаферез – очищение жидкой части крови от продуктов распада поражённых тканей, а также от микросгустков в сосудах, что улучшало кровоснабжение органов и тканей и функцию почек.


Всем пострадавшим несколько раз в день проводили антисептическую обработку слизистой носа, носоглотки и кожных повреждений, вводились дезинтоксикационные растворы, аминокислоты, компоненты крови по показаниям, осуществлялось и другое лечение. К консультациям привлекали специалистов по радиационной медицине из других учреждений, в частности, из госпиталя им. Бурденко.


Ежедневно в больнице дежурили радиолог А.К. Гуськова и, конечно, Андрей Иванович Воробьёв, который откликался на все наши вопросы и запросы по ведению больных, делал важные замечания.


В начале июля 1986 года все пострадавшие были выписаны из больницы за исключением нескольких человек с лучевым поражением кожи. Тридцать человек с крайне тяжёлой формой лучевой болезни умерли. Пострадавшее население города Припять, расположенного недалеко от ЧАЭС, только 29 апреля было эвакуировано в Москву с госпитализацией в городскую больницу № 7. Одежда и волосы людей были сильно заражены радиоактивными частицами. У некоторых регистрировался I131 (радиоактивный йод) в щитовидной железе, но, в целом, им повезло с направлением ветра, поскольку могло быть намного хуже. После дезактивации и обследования их перевели в подмосковный санаторий, а в больнице остались только те, кто нуждался в дальнейшей помощи. По-настоящему осмыслить масштаб трагедии довелось только спустя 10 лет после прочтения книги А.И. Воробьёва и П.А. Воробьёва «До и после Чернобыля».


Рассказывает Василий Сергеевич Носырев, ефрейтор запаса: «Участвовать в ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС мне довелось со 2 октября 1987 года по 4 декабря 1987 года.


Приказом командира воинской части №39356 от 2 октября 1987 года № 275 п. 2 «…зачислить в списки части, поставить на котловое довольствие с 03.10.87 г. ефрейтора Носырева Василия Сергеевича, призванного Люберецким горвоенкоматом 3-го РСО…»


Нас привезли в совсем разрушенную деревню. После родного города она выглядела просто ужасно: людей в ней практически не было, жили одни старики, которые не хотели покидать свои дома. Их последним желанием было остаться и умереть там, где они жили всю жизнь.


Наша часть располагалась в 30 км от зоны взрыва. Разместили нас в палатках, которые были оборудованы всем необходимым для жизни. На место непосредственной работы отвозили на специальных автобусах. Во время движения перед автобусами шли машины с водой, они смывали зараженные частицы с поверхности. Только после них автобусам разрешали проехать.


Приказами командира воинской части № 39356 по выездам на работу Носырев В.С. назначался на следующие объекты (из описи мест пребывания):

Южная зона промбазы ЧАЭС,

Южная зона,

0-вая зона «пост ГАИ-210 н.п. Городище»,

Пост «Столовая 15»,

1-ая зона «Лелевпарк зараженной техники».


На работе в зараженной зоне мы находились не более 20 минут, потом меняли друг друга. И так до тех пор, пока работа не была выполнена.


Приехав обратно в расположение части, мы обязательно принимали душ и стирали одежду. Машины и рабочие инструменты также обрабатывались».


Рассказывает Рашид Хамзеевич Янборисов, во время работы на ЧАЭС - лейтенанту:


«Впервые об аварии на Чернобыльской АЭС я узнал на следующий день 27 апреля 1986 года, во время учебы на IV курсе Новосибирского Высшего военного политического общевойскового училища имени 60-летия Великого Октября (НВВПОУ). До выпуска оставалось 3 месяца. Сообщение было кратким: что-то на 4-ом блоке Чернобыльской АЭС произошло, какая-то авария, пожар. Ни я, ни многие другие не могли и подумать, что это обернется большой бедой, а последствия растянутся на долгие годы.


Через несколько месяцев я, молодой лейтенант, выпускник НВВПОУ, был направлен для прохождения службы в Краснознаменный Прикарпатский военный округ, в Ровенскую Армию. Спустя год, в сентябре 1987-го, был командирован для ликвидации аварии на ЧАЭС.


По прибытию на место был назначен заместителем командира отдельной роты пожарных машин в составе полка химической защиты Прикарпатского военного округа.


Подразделению ставились различные задачи, но одна из главных– обработка и дезактивация территории АЭС, близлежащих улиц и кварталов в городе Припять.


Запомнилась самая первая поездка на саму станцию. Конечно, все волновались. Запомнился и первый подъем на крышу четвертого аварийного блока станции. Помню, как офицер, разведчик-дозиметрист предупредил, чтобы слишком долго у трубы аварийного блока не стояли, так как это смертельно опасно, и показал как «зашкаливает» стрелка прибора.


Смена производилась быстро, если не изменяет память, через 30 минут. Инженерные подразделения выбрасывали радиоактивный мусор с крыши вниз, на землю, затем подключались пожарные и смывали водой под большим давлением зараженные частицы.


За год, прошедший после аварии, подразделения научились работать быстро и слаженно: опыт передавался от подразделения к подразделению, от смены к смене. Все задачи выполнялись без суеты и задержек.


Как мы помним, 1987 год был юбилейным – годом 70-летия Великого Октября. Вся страна готовилась встречать эту дату успехами в труде, и мы, ликвидаторы, не могли остаться в стороне.


В дни, когда нас не отправляли на станцию – мы их называли «выходные» – рота пожарных машин (РПМ) обычно уезжала на дезактивацию удаленных населенных пунктов. Там тоже работы хватало, но все-таки смена обстановки. Здесь, за 30-километровой зоной, жили и трудились люди, дети ходили в детские сады и школы. Все предприятия функционировали. В этих выездках мы остро чувствовали, что от нашей работы зависит их здоровье и нормальная жизнь.


Несмотря на все, я рад, что довелось поучаствовать в таком сложном деле, горжусь тем, что в свое время удалось внести пусть маленький вклад в ликвидацию аварии на ЧАЭС».


Своими воспоминаниями делится Владимир Владимирович Стукалин: «Порой бывает обидно до слез, когда слышишь в свой адрес: «вас туда никто не посылал!» или «Вас никто не просил туда ехать!». При этом всегда хочется спросить: «А знаете ли вы, что пришлось повидать и пережить тем людям, которых «не просили» и которые побывали именно там, куда «не посылали»?».


Августовская ночь 1986 года … Меня разбудил неожиданный громкий разговор мамы с незнакомыми людьми. Вслушиваясь в речь, я понял, что незнакомцы требовали меня. Они громко говорили о какой-то повестке из горвоенкомата, о том, что я должен срочно поехать с ними, а если не поеду, за мной приедут с милицией и увезут насильно в наручниках. Тут уже я не стерпел, открыл двери и увидел пред собой троих незнакомцев в темных костюмах. В повестке было написано, что меня вызывают на переподготовку сроком на 6 месяцев. Я был ошеломлен такими событиями, так как только год назад вернулся из армии, какая тут может быть переподготовка.


Мне приказали быстро собрать документы и на черной «Волге» мы приехали в горвоенкомат, где уже толпилось много народа. Все были в недоумении и возмущались. Забрав у всех документы, нам приказали ждать. Вскоре вышел дежурный по военкомату и сказал: «До утра все свободны. Документы у нас. Поэтому бежать вам некуда и не имеет смысла. Сбор в 9:00 утра».


Утром я явился вовремя. Всех собрали в ленинской комнате и объявили, что необходимо пройти медкомиссию. Для этого на автобусе нас привезли в Люберецкую районную поликлинику, что находится у Вечного огня. После осмотра всех врачей вердикт был вынесен – все годны к службе.


Теперь уже можно было смело объявлять, для чего всех собрали, и офицер разъяснил, что нам необходимо поехать на спасательные работы на Чернобыльскую АЭС, где произошла катастрофа.


На следующее утро нас вновь собрали в военкомате. Военком выступил перед нашим отъездом и сказал, что нас будут ждать героями и встречать с почестями, как и полагается встречать героев. Тоже самое нам говорили на вокзале в городе Железнодорожный, откуда отправили в г. Курск.


В Курске нас встретили и на военных машинах привезли в воинскую часть, где переодели в военную форму, вернули военные билеты. Одежду велели завернуть, опломбировать, подписать и сдать, обещая вернуть после возвращения.


Вечером выехали в Киев. Утром по приезду нас на машинах отвезли в воинскую часть №18977 Ф-2 п/о Оранное Иванковского района Киевской области, что в 100 километрах от ЧАЭС. В части нас построили и стали выяснять: кто есть кто, у кого сколько детей. В итоге выяснилось, что ждали химиков и водителей, но сойдем и мы. Кроме того, мы узнали, что должны были призвать тех, у кого уже есть по два-три ребенка, а среди нас таких можно было по пальцам одной руки пересчитать. У меня самого на тот момент детей еще не было, правда, дома осталась беременная жена. Приехали, значит приехали, отправлять же назад нас никто не будет. Так у нас началась служба.


Первой же ночью нас привезли на станцию АБК-1, где мы и работали, и жили. Наша работа в основном заключалась в дезактивации помещений, кроме этого мы работали на крыше реактора, откуда приходилось сбрасывать графит. Одеты мы были в спецформу, носили респираторы («лепестки»). Каждый вечер проверяли степень облучения, полученного за день.


Однажды нас подняли рано утром по необычному поводу: нас временно эвакуировали из здания. Оказалось, что около здания администрации, где мы жили, демонтировали памятник Ленину и фонтан. Так вот под фонтаном обнаружили мины со времен Великой Отечественной Войны.


Питались мы в обычной столовой, и как всем молодым, всегда хотелось чего-нибудь вкусненького. А тут – яблоки! Их приходили продавать к станции бабушки. На вопрос «Откуда яблочки?», они отвечали «С Припяти».


Мы были довольны: «Хорошо, что не из Чернобыля». Наша радость была недолгой. Однажды наши покупки увидел полковник химической службы. Он отвел нас в сторону и показал крыши города Припять, который находился, чуть ли в двух шагах от станции. А все ели яблочки с удовольствием…


Со временем, нас больше всего стал интересовать только один вопрос: сроки нашего нахождения на станции. На это нам ответили: «Как только вы получите определенную дозу облучения, так вас и отпустят!»


В итоге мы провели на станции с 25 августа по 9 октября 1986 г. Перед отъездом нам выдали деньги в воинской части, чтобы мы могли добраться до дома своими силами. И мы поехали… Все наши ожидания встречи, как героев, конечно не оправдались. Никто нас не встречал, не приветствовал. Никому до нас не было дела».


Материал подготовлен Дмитрием Голицыным

Нет комментариев

Добавить комментарий
Конструктор сайтов
Nethouse