Господи, спаси Россию!

Первый раз, когда я попал в Париж, я поначалу думал, что ошибся местом – днем на улицах я видел только выходцев с Востока: от арабов до евреев в широкополых шляпах, негров и китайцев с японцами, которых различить я был не в силах. Иногда, впрочем, попадались и европейцы, но явно не парижане – ходили толпами, цокали языками на всякую ерунду и щелкали фотокамерами.



Опубликовано - 10.04.22 в 12:00 время чтения ~ 10 минут



– Туристы! – дошло до меня. – Ясен день, французы днем работают…

Но и вечерами картина менялась не шибко. То ли парижане предпочитали сидеть по домам, а не гулять по заплеванным бульварам, то ли многие из перечисленных – это и есть уже французы.

Второе, что поразило меня – обилие собак, без которых местные жители, кажется, себя уже не представляют, и чудовищная для нас привычка всюду курить, стряхивая пепел и бросая окурки просто на асфальт или на мраморные полы магазинов.

– Месье из Канады?– спрашивали меня все, к кому я обращался с каким-либо вопросом.

– Из России.

– О-ля-ля! Русский, и говорит по-французски?!

– Да. Но почему – «из Канады»?

– Акцент. Так говорят люди, давно уехавшие из Франции, или далеко от нее родившиеся…

И я понял – это привет через десятилетия от моей школьной учительницы, армянки родом, когда-то зачем-то покинувшей Францию.

Я просто копировал ее говор – несознательно, это въелось в меня, как фон, как бормотание тарелки в прихожей – помните практически повсеместный атрибут советского быта?

– «Голуаз» и двойную «Катти Сарк»,-обратился я к толстухе барменше.

– Месье из Канады?

– О-ля-ля…

– Может, девочку? Есть пара шалуний… И она повела взором в сторону двух слоноподобных теток, черную и белую, лет пятидесяти каждую, наряженных школьницами.

И я сразу, чтобы это развидеть, заказал еще двойную порцию…

 

РУССКИЙЭТО СОСТОЯНИЕ ДУШИ

Русские здесь собираются по воскресеньям на Рю Дарю, где стоит прекрасный православный храм.

Волны эмиграции, начиная с нескольких еще живых белогвардейцев и их потомков средних лет, до представителей волны третей, экономической, широко ударившей в русские берега в девяностые, стоят по обе стороны прохода в храме, не смешиваясь, как вода и масло в бушующем море.

Первые презирают последних, считая их полурусскими в лучшем случае. Последним с первых смешно – по крайней мере, они это демонстрируют в беседах.

И да, среди уехавших недавно немало евреев, принявших православие. К ним, кстати, у стариков отношение лучше, они склонны их считать своими – с небольшими оговорками.

– Да что их слушать! – восклицает Жанна, хозяйка расположенного неподалеку ресторанчика «Санкт-Петербург». – Они все время толкуют, что вот-вот вернутся в Россию, всю жизнь сидят на чемоданах, да что-то никуда не едут…

Жанна – бывшая танцовщица. В Париж перебралась не от отчаяния, не по политическим мотивам, а за лучшей долей.

– Борщ попробуйте! – Присоединяется к разговору ее супруг. – Как дома борщ…И мы с вас, как с телевизионщиков, денег не возьмем – реклама же…

Но я заплатил. Я знаю, что хоть навар у борща и густой, доходы здесь невысокие.

Вы ищете во Франции Россию? Зачем, мой друг? Стоило ли ехать так далеко – может, достаточно, чтобы вас обматерили на Октябрьском проспекте в Люберцах? Чтобы вам нахамила толстозадая торговка в любом магазине? Чтобы менты косо глянули, чуя в вас потенциальных нарушителей всего на свете?

Но если вам всего этого мало, есть пара мест под Парижем, где вам стиснет душу – если она еще осталась. И тем более, если она у вас – русская, вне зависимости от национальности.

– Революция? – стодвухлетняя Елена Нилус полулежала в широких креслах русского дома призрения в Медоне. – Я помню революцию, мон ами (мой друг). Мы жили на Невском, окна выходили прямо на проспект. И я помню, как в феврале целую неделю топили в Фонтанке городовых, как рвали офицеров, как затаскивали в подворотни барышень…

Она помолчала.

– Мы боялись смотреть в окна, подглядывали сквозь шторы… Толпа громила винные лавки… Ужас… Хаос…

Мы молчали. Работала телекамера. Молодая женщина, работница приюта, держала Елену за руку.

– Как же это по-русски… Mais comment dire (Как это сказать)? – Она беспомощно глянула на нас. – А. Вот. Voilla. Там не было души. В этих людях. У них были лица – как из преисподней…

Здесь, в Русском доме, еще живы несколько свидетелей эпох – вернее, были живы двадцать лет назад, а сейчас – не знаю.

– Конечно, я… русский, – молодой мулат смотрел, улыбаясь. – У меня русские мать и отец…

Его отца мальчишкой нашли на страшных дорогах Второй мировой казаки – он не помнил, кто он. Его приютили и воспитали русским. Он женился на негритянке, принявшей православие – она силой любви своей стала русской.

Их сын крещен в нашу веру, и вместе они – участники ансамбля русской песни «Тройка», вместе с несколькими русскими эмигрантами, и работают здесь, в Медоне.

Я храню этот диск.

И плачу – слышите вы?

Я плачу, когда его слушаю.

 

НЫНЕ ОТПУЩАЕШИ

И есть место второе – конечная станция. Поезд дальше не идёт.

Это – Сен-Женевьев-Де-Буа, русское кладбище под Парижем.

Здесь тихо всегда. Всегда прибрано на аллеях. И надгробные плиты, под которыми – фамилии из учебника русской истории.

Но мало того, что надгробные плиты сами по себе похожи на погоны, в правый верхний угол большинства из них вмонтирован погон – красный, чёрный, синий…

И надписи: «Поручик Такой-то». «Корнет Такой-то». «Генерал Такой-то».

То есть, сколько бы лет они не прожили, главным в их жизни была Гражданская
война, спекшая души.

– Они лежат по полкам, по батальонам, по училищам, – нарушил тишину Борис Голицын, последний из Светлейших князей. – Как служили – так и жили. Вместе
всегда…

Ударил колокол местной церкви – кого-то привезли хоронить.

– А вот и моя могила, – показал Борис. – Во Франции землю нужно выкупать. На пятнадцать лет, на пятьдесят, или вечно. Мои родители здесь лежат. Я выкупил участок рядом – у семьи какого-то генерала, у них не было денег больше содержать могилу. И потом, когда помру, мы опять будем все вместе…

– А куда же останки тех, кто не
выкупает?

– В общую. Из тридцати тысяч, здесь лежащих, треть уже в общей…

Борис ляжет сюда через год – в шестьдесят четыре, скажется нездоровое сердце. Он всю жизнь не принимал французского гражданства, и каждый год ходил отмечаться как иностранец, ожидая высылки. Его вдова – француженка. Сын, студент Сорбонны, не воспринимает себя русским князем и Россией не бредит.

– Что я помню об отце, командире кавалергардов? – спросит меня Борис вечером того дня. Мы ужинали в его небольшом доме, была Пасха, и все кушанья готовил он сам. – Ну, слушай. Он здесь был чернорабочим на заводе Рено. Но у нас в доме хранилась вся чёрная касса русской эмиграции – мешки медных денег, что люди собирали на помощь инвалидам и
старикам.

Борис перевёл дух.

– И однажды мы с сестрой…Ну, дети малые – что сказать. Мы спросили его: папа, мы никогда не едим мороженое, а у нас вон сколько денег – мешки; дай нам пару сантимов, мы купим эскимо…

Все молчали за столом.

– И что он?– спросил я.

– Я никогда его таким не видел – ни до, ни после. Он стал багровым, он кричал так, что его чуть не хватила кондрашка.

И я никогда не забуду, что он кричал.

Тишина стала невыносимой.

И Борис тихо сказал:

– Вы – не мои дети! Вот что он кричал…

Борис хотел отправить сына в Россию, в монастырь послушником – на год, на два.

И не успел.

– Да, мы понимаем, конечно, мы понимаем русских, – сказал мне мэр Сен-Женевьев-Де-Буа на камеру. – Но поймите и вы – уже негде хоронить и местных, французов!

А потом сказал:

– Ладно. Я обещаю – и мы примем решение в муниципалитете: из русских могил больше в общую не перезахоранивать. Мы понимаем. Поверьте, мы вас понимаем.

…А на русском кладбище под Парижем, сколько бы раз я сюда не приходил, я иду в левую часть, в первой трети. Там находится невидная, неприметная могила под косым православным крестом.

Здесь лежат четверо – двое братьев, вольноопределяющихся Русской Армии, родом из Опочки, и их французские жены, разделившие с ними жизнь и смерть.

Крест увит неживыми искусственным цветами – дань непонятным мне нравам.

А на кресте – надпись:

– Боже, спаси Россию!

И стучит мне в сердце Россия – похмельная, дикая, беспредельная, кровавая, нежная, всепрощающая, заблудшая, любимая.

Боже! Спаси Россию!



Нет комментариев
Добавить комментарий